Вечорница. Часть 2 - Елена Воздвиженская

Ознакомительный фрагмент

добрая ты душа, – усмехнулась знахарка, – Ну что ж, как скажешь.

И шепнула в сторонку:

– Забирай себе.

Параня и спрашивать побоялась, с кем это знахарка говорит-то. Слава Богу животинка дома, остальное неважно.

А спустя несколько дней бабы, что в лес по ягоды ходили, перепуганные прибежали. Рассказали, что ходили они ходили, и не заметили, как забрели в самую чащу, и вдруг видят, к одному дереву вроде как коконы какие-то привязаны, два веретена больших, серых. Любопытно им стало, что такое. Поближе подошли поглядеть. Потыкали веточкой в них, пальцем тихонько тронули, и тут видят, что из одного кокона лицо проглядывает человеческое – рот перекошен в немом крике, глаза вытаращены, неживое лицо…

Закричали бабы в голос, да рванули оттуда, что есть духу. Как до деревни добежали, не заметили. От их воплей вся деревня на улицу высыпала. И знахарка та пришла. Послушала она, что бабы говорят, улыбнулась, да домой пошла. А люди за ней, ты, мол, знаешь, поди, что это такое? А знахарка им и ответила:

– Коль чужое кто решил взять, пусть помнит, что и ответ держать придётся.

– Так-то вот, девоньки, было, – закончил дед Семён, – А вьюга-то, гляди, вроде утихла к ночи. Завтра баню будем топить.

Листин

Наутро метель улеглась, на дворе стоял ясный морозный день, и снег сиял под солнцем белоснежными холмами. Троица дружно махала лопатами, расчищая двор и тропку до бани от снежных заносов. Дед Семён отпускал свои шуточки, и работа спорилась весело и скоро. К обеду затопили баньку, задорный дымок побежал серой прозрачной струйкой в небо, всё быстрее и быстрее, всё гуще и гуще. Как же замечательно пахнет дым на морозе! Банный дымок он особый, душистый.

К вечеру пошли париться да мыться, веничек запарили берёзовый, на пол пахучих еловых лап со смолкой настелили. Катюшка блаженно растянулась на полке:

– Хорошо-то как, бабуля! А ты говоришь – море, море. Да у нас тут такая красота, просто рай!

– Да я с тобой согласная, я бы и сама нашу деревеньку ни за что на город не променяла. Всю жизнь мы с дедом тут прожили. Кормила нас эта земля.

– Ой, бабуль, погляди-ка, – приподнялась на локте Катюшка, – А что это тут?

– Где?

– Да вот же, на еловой лапе, на коре, будто написано что-то, вот, видишь, закорючки какие-то.

– А ну, дай, гляну.

Баба Уля взяла еловую ветку, пригляделась к ней, и вдруг улыбнулась:

– Так это Листин деревьям счёт ведёт, его работа.

– Ой, бабушка, а что за Листин? – глазки Катюши разгорелись от любопытства и предвкушения новой истории.

– Старичок лесной, над лесавками главный, – ответила баба Уля, – Лесавки-то те навроде русалок с виду – девки красивые, волос долгий, до пят, зелёный, а в волосах цветы да листья. Одеты они в белые рубахи. Да уж только больно шумные они, прыгают с ветки на ветку, сидят, косы расчёсывают, могут и парней заманивать в чащу. Ежели с лесавкой-то той полюбишься, то с ума и сойдёшь опосля.

Ну, а Листин-то с женой своей, бабкой Листиной, те тихие, спокойные. Одно слово – старики. Это молодёжь скачет, а те сядут себе в куче листьев у пня, да и шелестят тихонько – советуются промеж себя, Лесавкам работу назначают.

Сам-то Листин тоже порой попугать любит тех, кто по лесу бродит. То веткой треснет, то листвой зашуршит, то заухает филином, да захохочет. Только это всё так, баловство одно. Вреда-то от него людям нет.

Ну, а как листва вся осыпется, как Лесавки хороводы отводят, да на зиму в норы спрячутся глубокие и дупла широкие, так Листин за последнюю в этом году работу принимается – деревья считать. Ой, какой он в том деле строгой, точность любит, порядок. У него ведь каждое деревце на учёте, и большое, и малое. Вот идёт он по лесу и считает, да на каждом дереве, которое сосчитал, отметку делает, запись свою. Только человеку ту запись не прочитать, потому как особый то язык, не наш.

Ну, а вот как всё Листин посчитает, так и к Лешему идёт, докладывать. Доложит положенье дел, и домой, к своему пню. Там, под пнём, у них с бабкой Листиной норка, как у нас изба. Бабка Листина хозяйственная, тоже порядок любит. К зиме, пока муж деревья пересчитывает, перины взбивает пышные из опавшей листвы, норку утепляет, чтобы морозы да вьюги не выстудили, тепло у них там, под снежной шапкой.

– Вот бы глянуть одним глазком на их избушку под пеньком, – размечталась Катюшка, – Наверное, как игрушечная она, уютная. Пахнет в ней травами да ягодами всякими.

– Да были такие, кто видел и бабку Листину и их избушку. От одной женщины я слыхала, что она и в гостях у них побывала, только была она тогда маленькой, может потому и показалась ей Листина. Та женщина в лес с матерью пошла, было ей тогда лет пять, ну мать-то и увлеклась грибами, а дочка и отошла подальше, да и заблудилась. Ходила, плакала, звала, и тут видит – на пенёчке старушка сидит.

Сама махонькая, меньше девчоночки, платочек на ней красненький, сарафанчик льняной, фартучек нарядный, вышитый. Сидит и прядёт. Да шерсть-то у неё не обычная, а паутина это. Поглядела она на девочку, хитро подмигнула, да и спрашивает, что, мол, ты тут одна делаешь. Рассказала ей девочка, что потерялась она. А бабка Листина и говорит:

– Ну идём, коли, в гости, чаем напою, да после провожу тебя, выведу к людям.

Видит девочка, под пенёк, на котором бабка Листина сидела, проход открылся. И пошли они туда. А внутри горница – и светло там, как ровно солнце светит. Печечка стоит, стол, две кровати с перинами.

Напоила бабка Листина девочку чаем, ягодами накормила, да после и проводила до опушки, оттуда уж деревня видна была. Девчоночка-то и добежала сама до дому. Там уж её искали давно. Она и рассказала про бабку Листину, да только никто ей не поверил, решили, что уснула она у того пня, вот и привиделось ей во сне всё это.

– Давай-ка, Катюшка, окачиваться будем водичкой, да домой пойдём, больно жарко.

– Давай, бабуль, а веточку эту я с собой заберу, такая она затейливая. Пусть о деде Листине напоминает!

Подселенец

– Вот те раз, – с порога начал дед Семён, заходя в избу с охапкой дров, – Чего это Лидуха-то всё у ворот топчется? Я щепы наколол, у двора снег убрал, после до Игната уж сбегать успел, а она всё стоит, с ноги на ногу переминается.

– Да уж видим мы, что ты до Игната сбегать успел, – проворчала баба Уля, кивая на раскрасневшееся дедово лицо, – Шапку-то чего поднял? Опустил бы уши, чай не молодой уж, застудишься, ишь жарко ему после Игната-то, ага.

– Да я чо, – начал оправдываться дед, – Я ведь только узнать, когда машина с патокой приедет. У поросят-то патока почти закончилась, волнуюсь.

– Ты бы лучше о людях так волновался, как о патоке, дед. Вот чего ты к Лидухе не подошёл, сколь раз ведь мимо неё пробегал?

– Дак, – замялся дед, – Не знай…

– «Не знай», – передразнила баба Уля деда, надевая валенки и накидывая шубейку, – Пойду, сбегаю до Лидухи, узнаю чего у ей стряслось.

– Бабуля, погоди, и я с тобой! – засобиралась Катюшка.

Лидуха, что жила наискосок, и впрям топталась у своей калитки, делая вид, что прогуливается.

– Лидуха, здравствуй-ко! – поприветствовала соседку баба Уля, – Ты чего это тут топчешься?

– Здорово, Ульяна! Да так, гуляю маненько.

– Ой, не верти душой, Лидушка, ты ведь уже полдня тут стоишь, вон нос-то синий. Рассказывай, чего стряслось? Почему в избу не идёшь? Слушай-ка, пойдём лучше к нам пока, там и побаем. Озябла ты вся, гляди-ко, как курица морожена.

В избе было жарко, дед Семён уже подкинул в печку дров, и благодатное